Анна Каренина

Набоков стал исследователем романа, не просто читателем. Он скрупулезно всматривается в каждое слово Толстого, в каждую страницу, в каждый образ. Он пытается понять всю персонажную архитектонику романа, рассекретить все его переплетения и тонкости, дать свою собственную, набоковскую, концепцию ПРОЧТЕНИЯ гениальной вещи с единственной целью — распознать, почему она гениальна. Он поверяет алгеброй гармонию. Он хочет знать незнаемое.

В какие-то моменты его лекции даже кажется, что Набоков чуть ли не завидует Толстому, там где мастерство приводит его в восторг. При этом надо помнить, — Набоков мало кем восхищался из своих коллег по литературе, громил всех направо и налево, а тут... Тут преклонение, иного слова не подберу. Этакий «стокгольмский синдром» в мире словесности...

Литературоведческий анализ Набоков делает искусством. Причем своим, чисто набоковским искусством — с отчаянно смелыми гипотезами, домыслами, дорисовками и публицистикой, в которую он то и дело впадает, ненавидя ее, публицистику, всеми фибрами набоковской души. Волшебный набоковский стиль и язык сохраняются в его лекции, преодолевая скучную наукообразность, — страсти бушуют, сопереживание и одержимость Лектора увлекают, не могут не увлечь.

Это на самом деле очень опасно, и всегда случается, когда писатель пишет о писателе. А в нашем случае опасно в стократ, ибо об одном гении пишет другой гений. Но в том и состоит сногсшибательная неожиданность моей (извините, это не самохвальство, а констатация) чисто театральной идеи — совместить текст лекции с лучшими (главными) сценами из романа. Получится — не получится, понравится — не понравится — другой вопрос.